Статья была впервые опубликована
в приходском листке «У Соломенной Сторожки»
Мне пришлось быть свидетелем и участником жизни храма свт. Николая в Пыжах с самого его открытия в 1991 году и вплоть до 1998 года, когда, по рукоположении в сан священника, я получил назначение на приход Знамения в Ховрине. Все эти семь лет были насыщены событиями, описание которых, - даже беглое, - слишком велико для газетной статьи. Вот почему я ограничусь рассказом о первом годе после открытия храма, вернее о том, каким этот год мне запомнился.
Храм свт. Николая в Пыжах находится на Большой Ордынке неподалеку от храма Всех Скорбящих Радости, прихожанином которого я был в первые два года своей церковной жизни. Так и попал в Пыжи – в числе тех, с кем ближе общался в своем первом храме.
Помню, как много работы было проделано еще до открытия храма людьми, непосредственно помогавшими настоятелю, протоиерею Александру Шаргунову (Патриарший указ о создании прихода был издан зимой 1990-1991 годов, а первый молебен удалось совершить только 22 мая 1991 года, и весь этот промежуток времени был заполнен напряженной работой).
Я тогда учился в медицинском институте и участвовал в храмовых делах изредка, от случая к случаю.
Так, в Крещенский сочельник 1991 г . и на сам праздник Крещения мы вместе с другими двумя прихожанами собирали пожертвования на паперти Предтеченского храма на Пресне. На ящике для пожертвований была фотография храма и круглая печать, но все равно некоторые говорили, что не верят и что мы шарлатаны. Другие говорили, что во вновь открытых храмах все не то и не так, а потому и открывать их незачем. Ну а большинство проходящих мимо нас прихожан и посетителей храма отнеслись доброжелательно, с живым участием и интересом, и жертвовали.
В другой раз я участвовал в сборе пожертвований возле храма св. Пророка Илии «Обыденного» в Великую Субботу. Был апрель, грело весеннее солнышко, и в воздухе уже разливалась пасхальная радость. Никто тогда на нас не ругался, только подошел какой-то сектант и повел речь о том, что в Православной Церкви все не по-христиански, оттого и революция в России произошла, а вот у проповедников все правильно, и потому на Западе процветание. Вывод был прост: вот к нам сейчас тоже много проповедников приехало, нужно их слушать, и тогда и в России тоже все будет в порядке. Помню, я ничего не пытался ему доказывать, старался отвечать как можно проще, часто говорил «не знаю», и то и дело задавал «встречные» вопросы, благо спросить было о чем – концы с концами в его поучении явно не сходились. В итоге этот человек понял, что ничего не добился, и мы распрощались.
Здание храма свт. Николая в Пыжах много лет занимала организация, изготовлявшая театральные декорации. До этого в храме была акустическая лаборатория, а еще раньше – общежитие. От прежних хозяев внутри осталось три этажа, кирпичная стена метровой толщины и рассыпанные повсюду анилиновые краски (в первую зиму снег вокруг храма напоминал палитру – повсюду были оранжевые, фиолетовые и зеленые пятна). К первому молебну в праздник свт. Николая нам уступили Никольский придел и трапезную часть, а в Благовещенском приделе еще оставалась занимавшая храм организация. Началась стройка, вернее, разрушение всего лишнего. Рабочие высыпали строительный мусор в окно, а прихожане собирались по вечерам после работы и дружно перекладывали годные к работе кирпичи в штабеля. Физический труд в храме – самый радостный. Пока идет стройка, все живут мыслью о том, как храм будет отстроен и как хорошо тогда будет. Эта простая и наглядная идея сплачивает людей и формирует приход. Так уж получилось, что из тех первых прихожан сейчас в Пыжах почти никого не осталось… Но не будем о грустном.
11 июля 1991 г . в храме было совершено первое Всенощное бдение накануне праздника Свв. Апостолов Петра и Павла. С утра женщины мыли и подметали, а мужчины были заняты сооружением временного иконостаса. Установили его перед самой всенощной. Тем временем переданная нам часть храма украшалась цветами. Наконец, началась служба. Престола не было, служили на обычном столе, покрытом белой скатертью. Потом, перед тем, как уходить, снова убрали все, вплоть до икон. Часть отнесли на колокольню (это было единственное помещение, которым распоряжались только мы), а остальное увезли к кому-то на квартиру, чтобы все вернуть на место к литургии…
С первой же службы я был произведен в алтарники и оставался на буднях единственным постоянным алтарником в течение года. Это была хорошая школа – познакомился и с уставом, и с самими службами – раньше-то ходил только по воскресеньям.
Постепенно трудами тех, кто нес хозяйственные послушания, храм благоустраивался. Стройка продолжалась ежедневно до вечера. Если утром была служба, все собирались в храме к вечеру, выметали слой строительной пыли, перемывали полы, раскладывали и развешивали иконы, и потом снова их убирали… Так продолжалось несколько месяцев, пока не исчезли лишние стены, и прежние хозяева не покинули храм окончательно.
Потом наступил Рождественский пост. Особо запомнились службы предпразднства. В Пыжах они совершались как-то особенно трогательно. В конце вечерни священник выходил из алтаря на середину храма и сам читал положенный на повечерии канон предпразднства. На этих службах уже явственно ощущалась атмосфера грядущего церковного торжества. Рождественская служба в тот первый год была одна. Она начиналась в час ночи. В середине дня я был свободен, и мы с мамой приехали на службу часа за полтора-два. Светились все окна, заканчивались последние приготовления к празднику. Домывали, расставляли цветы, готовили бутерброды (в первые годы, пока прихожан было не очень много, разговлялись прямо в храме). Службу старались не затягивать, но закончили в половине шестого утра. Помню, как дети спали на клиросе, а когда настоятель при целовании креста в конце службы попросил хор еще что-нибудь спеть, регент, Ирина Васильевна С., сделала выразительный жест рукой поперек гортани, означавший, что она уже ничего не сможет спеть, даже если очень захочет.
На Крещение освящали воду в больших бочках и чанах для замешивания теста. Один из них пришлось залепить изнутри пластилином – где-то в шве оказалась дырочка. Освящение прошло очень торжественно: воду освящали одновременно в нескольких местах внутри храма, и некоторые слова молитвы священники повторяли друг за другом раздельно, после краткой и благоговейной паузы. Воду раздавали весь день, причем при раздаче одна из бабушек сказала: «Я буду брать воду вот из этой бочки, а не из той, потому что над той отец Александр что-то недочитал!..».
Вечером в день Крещения в храм зашел мой друг Олег Щ. и поделился желанием съездить в Дивеево. Прошлым летом Москва провожала в Дивеево мощи преп. Серафима Саровского, мы все читали его житие и разные интересные публикации о Преподобном, и мне тоже хотелось побывать в Дивееве. В результате уже через несколько дней мы с Олегом и еще двумя молодыми людьми из нашего прихода побывали в этом святом месте с двухдневной поездкой. В 1992 году монастырь еще только начинал возрождаться. Мы попали в какой-то особый, самобытный, в то время еще немноголюдный и далекий от городской суеты мир. Что было в этой поездке особенного, такого, чего никогда больше не будет, – это встреча со схимонахиней Маргаритой, одной из трех насельниц Серафимо-Дивеевского монастыря, переживших его закрытие и годы гонений и доживших до его возрождения. Мы были у матушки Маргариты в ее домике неподалеку от монастыря. Домик оказался такой маленький и низкий, что я упирался головой в потолок, даже слегка пригнув голову. У матушки хранились личные вещи Преподобного, те самые, что сейчас в Троицком соборе. Она с любовью нас приняла, а мы стали расспрашивать о событиях 20-х годов. Дело в том, что двое, а то и трое из нас только что прочитали книгу о новомученике архиепископе Серафиме Звездинском, который часть своей ссылки провел в Дивееве. «Архиепископ Серафим? Да, был», - говорила матушка. «А юродивый Онисим?» - «Был». И, помолчав, добавила: «Чудно». Видимо, ей было удивительно, что о событиях ее многоскорбной монашеской молодости теперь пишут в книгах. Потом келейница, воспользовавшись паузой, завела речь о штрих-кодах и прочих масонских штучках. Тут принесли приношения с канона. «Вот видите, – сказала келейница, указывая на пачку макарон, - штрих-код». «И что, нельзя есть?», - с легкой и добродушной улыбкой спросила матушка. Внятного ответа не последовало. Всем было ясно, что для того и принесли из монастыря макароны, чтобы их есть. На прощание матушка дала нам сухариков из хранившегося у нее тогда чугунка преподобного, и мы отбыли в Москву.
Зима выдалась морозная. Наступил февраль, а с ним и Великий пост. Я не имел ни малейшего представления о великопостном богослужении и при этом был единственным чтецом и алтарником в будние дни. Помню, читал я так, что однажды Наташа Б., второй регент, с которой у нас были прекрасные отношения, во время службы вырвала у меня книгу из рук со словами: «Ну что ты читаешь?!». В другой раз мы читали вместе с Леной К., большой любительницей церковного чтения. Лена заручилась благословением настоятеля, решив, вероятно, что теперь ее ждет неминуемый успех. К сожалению, я почти не понимал устав службы, а Лена знала его еще хуже меня. В итоге настоятель прервал службу и обратился к нам прямо с амвона с ярким и эмоциональным поучением на тему «не умеешь – не берись, а если взялся – учись». Начиналось оно словами: «Что вы делаете?..».
Несмотря на все трудности в чтении, у меня остались самые радостные воспоминания от того Великого поста. Весна проникала в храм с солнечным светом, с пением птиц, с запахом оттаявшей земли, напоминая, что пост – «весна души». А тем временем штукатурились стены Никольского придела и трапезной части, и на месте жиденькой алтарной перегородки вырос настоящий иконостас.
В Лазареву субботу 1992 года храм был освящен Святейшим Патриархом Алексием.
Всю неделю кипела работа, а ночь перед освящением мы провели на ногах. Последние приготовления закончили только к утру. Помню, как ночью цементировали ножки Престола, установив их в специальные гнезда в полу. Потом принесли жертвенник. С жертвенником вышла такая история. Он находился в столярной мастерской в доме причта. В Пыжах часть дома причта до сих пор не принадлежит храму, а в первый год обе части здания были соединены внутренним проходом. И вот, когда в пятом часу ночи жертвенник понесли в храм, оказалось, что он не проходит в двери. Пошли к соседям – у них были широкие входные двери. Сидит сонный сторож с планкой орденов на груди. «Что вы это несете?» Объясняем ему, зачем пришли. «Не знаю ничего. У вас здесь есть какое-нибудь начальство?» С нами был один из батюшек. Показываем на него: «Вот начальство». А сторож ему: «Так ведь ты поп!» «Ну да, поп» - «А поп для меня не начальство!» Тут наш столяр Сережа закричал, что завтра Патриарх приезжает, и что если он, сторож, нас сейчас же не выпустит и не даст нам вынести это, то потом ему придется с таким начальством объясняться, что сам будет не рад. Открыл все-таки, отпустив нам вслед: «Не знаю, что тут у вас за темные дела».
Уже рассвело, когда мы принесли кафедру из Скорбященского храма. Не помню, как настало время, когда я должен был читать часы перед литургией. Читал как бы в тумане, а потом один из батюшек сказал мне: «Ну ты и орал». Все остальное делали иподиаконы. До сих пор не могу забыть, как они быстро, четко и слаженно двигались по алтарю, «как будто заводные», как сказала потом одна наша сотрудница. В своем слове Святейший поведал о том, что ровно год назад он был в Лазареву субботу на Святой Земле на том самом месте, где Христос воскресил Лазаря. Поблагодарив всех, кто потрудился в возрождении храма и особенно хор, который впервые – и успешно! – пел Патриаршую службу, Святейший выразил надежду, что возрождение прежде отобранных и строительство новых храмов поможет нашему народу прийти к покаянию.
Вечером алтарники во главе со мною от усталости забыли приготовить хлебы для освящения, и всенощная под Вербное воскресение прошла без литии.
И наконец наступил день Святой Пасхи. Наши мальчики, алтарники, несли впереди Крестного хода горящие свечи. За ними шли мы, старшие алтарники, с запрестольными крестом и иконой свт. Николая. Обойдя округ храма, мы тихо и торжественно приблизились к закрытым дверям. «Слава Святей, и Единосущней, и Животворящей…» И началась пасхальная утреня.
В Пыжах священники переоблачались на пасхальной утрене по нескольку раз – не менее трех. Потом на литургии всегда читали Евангелие на разных языках. В ту первую Пасху был такой забавный случай – диакон от волнения пропустил окончание евангельского зачала и стал читать дальше. Все, кто был в алтаре, переглянулись, и настоятель, дав мне знак, прошептал: «Аминь». Я вышел на солею и сказал то же слово на ухо диакону. Он замедлил чтение и стал читать еще торжественнее. Как оказалось, я произнес «аминь» не вполне внятно, и ему послышалось «помедленнее». В итоге на литургии была прочитана почти половина первой главы Евангелия от Иоанна.
Летом 1992 года я поступил в Свято-Тихоновский институт, где и учился до 1998 года. Вступительные экзамены начались в середине июля. Тем временем в праздник свв. апостолов Петра и Павла закончился первый год моего служения в храме свт. Николая в Пыжах, а вместе с тем и первый год возрождения самого храма после его многолетнего осквернения. Я не знал тогда, что скромная девушка Наташа, певчая «левого» хора, станет моей женой и самым близким для меня человеком. Что менее чем через два года я стану диаконом того же храма и с Божией помощью служить в нем на протяжении еще четырех лет. Что со временем я буду все более безразлично относиться к бурной «общественно-патриотической» деятельности, которая поначалу вызывала мое горячее одобрение. И, конечно, я не мог знать, что через шесть неполных лет стану священником, причем уже в другом храме.
Но и теперь, оглядываясь на годы служения в Пыжах, могу твердо сказать: слава Богу за то, что все это было.
